В 1992 году (за год до своей смерти) в Базарный Карабулак приехал Юрий Болдырев - известный литературовед, филолог, эссеист, человек, который открыл читателю творчество Бориса Слуцкого. Целью его визита был детский дом-интернат. Здесь он провёл своё детство. Для чего-то сюда привела его дорога вновь.

26 апреля 1992 года у себя в гостях его принимал И. М. Коровинский. Об этой истории рассказала его супруга Валентина Степановна, которая в своей личной библиотеке бережно хранит напоминание о той встрече - томик стихотворений Бориса Слуцкого с дарственным автографом её составителя Юрия Леонардовича Болдырева. Над вступительной статьёй Евгения Евтушенко написано: «Игорю Коровинскому на память о 1947 – 1950 годах от одноклассника Юрия Болдырева». И дата - 26 апреля 1992 года.

«Игорь с Юрием были одноклассниками, - поделилась Валентина Степановна. – Они учились в 7-летке, сейчас это вторая школа Базарного Карабулака. Юра воспитывался в детском доме. Он попал туда в 1942-м году. Ребята в детдоме учились до 4 класса, а потом их на лошади возили в семилетку. Это было как раз с 47 по 50 год. Метель. Их в сани усадят и везут. Послевоенные годы – тяжёлые. Жили все очень скромно. Детей из детского дома можно было определить по одежде. Они носили красивые шубки – гуманитарную помощь из Америки».

О раннем возрасте Ю. Л. Болдырева в своей статье рассказывает казанский публицист Михаил Белгородский, который при жизни по почте смог взять у него интервью: послал ему свои вопросы, а 30 августа 1989 года литературовед отправил отпечатанный на машинке ответ.

«До детдома я был лишен двора, так как из-за перелома шейных позвонков был в буквальном смысле привязан к гипсовой кроватке, и оставалось лишь том за томом читать дореволюционные собрания сочинений Лермонтова, Тургенева и Чехова, уцелевшие в доме от богатой и распроданной для пропитания дедовской библиотеки. И читал я со жгучим интересом: кто кого убьёт на дуэли – Печорин или Грушницкий, полюбит ли гордая панночка Андрея Бульбу, удастся ли трём сестрам уехать в Москву,– а не для того, чтобы ответить на глупые вопросы типа: что хотел сказать Некрасов образом Гриши Добросклонова. Что же понимал семилетний мальчик в строфах «Демона», в метаниях Рудина, в язвительных пассажах Щедрина – бабушка обмишурилась, купив мне его «Сказки»? Сейчас уже точно не вспомнишь, но, видимо, что-то понимал: было же интересно. Конечно, куда больше понял, перечитывая потом многое, и не раз. Но счастье того первого чтения – не в понимании, а в том, что тогда вливалась в душу и навсегда застревала в ней волшебная музыка русской поэзии и прозы, её неповторимый звук, нечто поддонное, что есть в этой литературе, без которого, может быть, в ней ничего и не поймешь.

11-летним я наткнулся на гимназический учебник истории Ветхого и Нового Завета и прочел его залпом, как и все, что читал в этом возрасте, не задумываясь, просто черпая информацию, которая, кстати, потом очень помогала в понимании многих литературных произведений русской и иностранной литературы. (Это был первый шаг на пути, который уже в зрелом возрасте привел меня к православной вере).

Было и есть у меня ещё одно счастье: пока что сохранившаяся моя родина. Приезжая в сильно изменившийся Саратов, я всё ещё могу увидеть дом, где жили мои прадед (член городской управы) и прабабка; гимназию и коммерческое училище, в которых учились бабушка и дед; здание судебной управы, куда дед ходил на службу; институт, в котором училась моя рано умершая мама; губернаторский столыпинский дом - позже туберкулезный диспансер, в котором сначала умирала мама, а потом лечили меня, - дом, в полуподвале которого перед войной я лежал и читал свои книги; мраморную лестницу купеческой биржи, на ступеньках которой в конце июня 1941 года я, уже отпущенный на волю из ремней постельного режима, читал каким-то матросам из газеты речь Молотова о начавшейся войне (потом в этом же здании я провел свои университетские годы). Видеть эти материальные знаки своих корней – и радость и редкость для человека XX века, большая помощь в преодолении физического и духовного сиротства, которым все мы в той или иной степени поражены».

Не за этими ли «материальными знаками своих корней» литературовед вернулся в 1992 году в Базарный Карабулак, где прожил 8 лет? Здесь его одержимость чтением росла и множилась.

«Читать я мог где угодно: на крыше, на дереве, у реки в перерывах между нырками в воду, на уроке во время учительского рассказа или после выполнения классной работы, при пастьбе детдомовских телят, на ходу в соседнюю деревню или в лес за дикими яблоками. Когда угодно: за завтраком, обедом и ужином; однажды кто-то дал мне на одну ночь «Дважды лет спустя» - пока в корпусе не улеглись спать, я читал, встав на табуретку, чтобы дотянуться до единственной на весь корпус коптилки… Потом, когда уснули, снял коптилку, сел с ней за стол и читал до 5 часов утра, пока не добил толстый том… Книги я искал везде. Крохотную детдомовскую библиотеку я прочитал моментально… В районную за 3 км ходил раза два в неделю, летом и зимой, унося каждый раз по 3 – 4 книги», - такую цитату из письма Ю. Болдырева в публикации «Подлинный русский интеллигент…» приводит Виталий Азеф – журналист газеты «Саратовские вести».

В 1950-м году Юрия перевели в Хвалынский санаторный детский дом. В последующем его директор, рассмотрев в молодом человеке неуёмную тягу к знаниям, решил ему помочь. Лично повёз поступать на исторический факультет СГУ. Парень был зачислен. На прощанье директор подарил ему свой пиджак. В нём Юрий закончил вуз.

В 60-е годы Юрий Леонардович работал в Саратове директором магазина «Букинист» - культовом месте библиофилов. Здесь собирались люди, для которых чтение было такой же жизненной потребностью, как вода и воздух. Подобралась условно диссидентствующая компания. Читали запрещённого Булгакова, Солженицына. Потом в магазине случились какие-то финансовые нарушения. Болдырев перешёл на работу в детскую Пушкинскую библиотеку.

А в 1972-м году в областной газете «Коммунист» вышла статья «У позорного столба», в которой предали огласке любителей запрещённого самиздата. В ней фамилия Болдырева прозвучала не раз. Его выгнали с работы, сделав в трудовой книжке запись о том, что он не может быть принят ни на какую должность, связанную с идеологией. Из Саратова с женой и маленьким ребёнком в октябре 1973 года он перебрался в Подмосковье. К тому времени уже был лично знаком с Борисом Слуцким, ценил его превыше всех современников. Сделал всё, чтобы читатель получил доступ к наследию этого самобытного, безошибочно узнаваемого поэта, воплотителя своей эпохи.

Он опубликовал 1400 неизвестных читателю ранее стихотворений, подготовил шесть сборников, трёхтомное собрание сочинений. С примечаниями, комментариями. Труд, который переоценить невозможно.

Юрий Леонардович ушёл из жизни, не достигнув своего 60-летия. Он похоронен в Москве на Пятницком кладбище рядом с Борисом Слуцким.

_________________________________________________________________________

Юрий Леонардович Болдырев (1934-1993) известен как человек подвига – ему судьба назначила осваивать огромное рукописное наследие великого поэта Бориса Слуцкого.

_________________________________________________________________________